В своей жизни один раз я уже умирала

Шепот.  Везде шёпот. Шепот наполнил школу. Воспоминания и горе: «Аланчик, сынок, любимый...", "Вот там сидел", "Его пристрелили здесь, прямо здесь..." Плач и стон не смолкают.



Чьи-то всхлипывания разносились по всей школе, кто-то ронял слёзы, кто-то плакал про себя, беззвучный вой самый страшный. Рыдали матери, потерявшие своих детей, большие, сильные мужчины вытирали глаза от слез и кричали в никуда: «Как? Как вы могли, твари?!» Вот кто-то вышел из спортзала, закрыл лицо руками и заплакал. Есть чувства, которые невозможно спрятать.

По школе тихо ходят врачи "Скорой помощи" и представители "Красного Креста". Кому-то платок, кому-то валерьянку, кому-то укол, кому-то поговорить. В эти дни помощь нужна многим. Как-то на годовщину в школе повесили фотографии тех событий. Люди падали в обморок, глядя на них.

На кладбище, в отличие от школы , тихо. Дорога к нему перекрыта. Усилен режим охраны. Полиция, металлоискатели, по дорожкам ходят врачи. Кладбище называют «Город ангелов», и спят здесь 266 ангела.



Вот тут - братья-близняшки, здесь вся  семья, тут чья-то дочь

Беслан − маленький город, и эта беда коснулась каждого. «Моих не было в школе, но я жил рядом. Из моей пятиэтажки и из соседней 32 человека  погибло. Мой сосед не смог смириться с гибелью сына. Он долго болел, а потом застрелился», − рассказывает местный житель Аверест.

Многие семьи покинули Беслан после трагедии, не смогли здесь остаться. Кто-то так и не вернулся, кто-то приезжает каждый год в начале сентября

Иван Сысоев прилетел из Москвы. Говорит, что не мог не приехать. Тогда ему было 12 лет. Сегодня он принёс в спортзал самую большую ценность в те дни − воду. На второй день террористы перестали её давать. От обезвоживания люди теряли сознание, у некоторых помутился рассудок, матери переставали узнавать детей.

«Мы мочу пили, − шепчет Зарина Албегова. − У мальчика, который со мной сидел, было с собой 50 рублей. И он говорил: «Вот выйдем, и я куплю тебе воду, тут рядом магазин. Потерпи».



"Спортзал был заминирован, неосторожное движение могло стоить жизни, но заложникам уже было всё равно. Террористы орали: «Аккуратней», но их не слушали. «Люди быстро привыкли, как бы дико это ни звучало. Привыкли к тому, что убили человека, к тому, что взорвали шахидку, страшно от этих мыслей, но это так. Полчаса шок, а потом ничего", − говорит Заур.
Боль и вина повисли над этим местом. Боль о том, что потеряли, и вина потому, что не защитили, не спасли, что выжили. Об этой вине говорили многие. Психологи, так долго работающие с людьми, не смогли её «вылечить».

«Почему я выжил, а он нет?»
«У меня до сих пор есть вопросы: почему я жива, а сестра нет, почему я? Лучше бы она… Было не то что стыдно, а больно смотреть в глаза родителям, потерявшим своих детей. А они спрашивали: «Ты видела Аллочку, Аланчика?» − рассказывает Зарина.

Вика Гусейнова написала в школе прощальное письмо маме. «Я знала, что нас взорвут, мы все умрём. Я это приняла и стала писать письмо: «Мамочка, я с вами прощаюсь. Я вас люблю...». Спрятала письмо в штаны, чтобы, когда меня найдут, близкие знали, что я их люблю и помню о них. И когда меня вывозили на «скорой помощи», я плакала и просила маму найти и выбросить письмо: «Мамочка, там бумажка, выброси её, умоляю, выброси. Не читай! », − вспоминает пострадавшая..

Вика получила тяжелейшие ранения. Когда её вывозили после одной из операций, она сказала, что лучше пережить снова захват, чем терпеть такую боль. Но в тот момент Вика думала про письмо: она не надеялась, что выживет. «Я в своей жизни один раз уже умирала. И с этим теперь живу», − говорит она. О ранениях Вика не рассказывает, в Беслане это не принято: «Как можно жаловаться на боли здесь, где столько погибло».

Диана вспоминает: «Мама мне всё время говорила: «Вот папа придёт и нас спасёт». И я ждала. Потом она узнала, что отец уже умер. А я тогда ждала и верила».

Многие выбежали из школы после первого взрыва, выпрыгивали в окна и бежали, им стреляли в спины, а они мчались вперёд. Позже, входя в спортзал новой школы, некоторые замирали в ужасе: «Окна очень высоки, из таких не выпрыгнешь».

У уцелевших тогда детей много общего. Очень у многих есть страсть к жизни и какая-то особая ответственность перед ней. Им дали второй шанс.

Люди были поражены разными фобиями: боялись громких звуков, большого скопления людей, закрытого пространства, испытывали страх остаться без воды. Были те, кто боялся женщин в чёрном. Убитые горем матери напоминали шахидок.



«Многие хотели стереть из памяти те дни, вычеркнуть навсегда. Ходили к специалистам. А для меня важно, что мы тогда сидели с людьми, они делились воспоминаниями, мечтами. Это нельзя забывать. Как я могу забыть? А вдруг я последний, с кем он говорил? А я вычеркну потому, что мне тяжело? Это надо помнить», − считает Заур.
«Выжив, ты чувствуешь ответственность, ответственность перед жизнью. Мы выжили, а кто-то нет. И теперь точно знаем, что нельзя распылять себя. Вот если бы она выжила, неужели так же относилась бы к жизни? Если мы выжили, значит, должны сделать что-то хорошее».

Новой поворот

Каждые пять лет он резко менял свою жизнь, беспощадно вычеркивая и выжигая все, что было до этого. Остановить его было невозможно. Резкий разворот и на полной скорости прочь от того, что было.

Ты спокойно летишь по ночной Москве в обычный свой вторник, когда внезапно врезаешься в тьму. И слезы из глаз, дрожь в руках, воздуха не хватает. Упираешься во мглу. Прошло уже несколько недель. Ты очень старалась об этом не думать, придумывала себе якобы важные, неотложные дела, чтобы отвлечься, не думать.  И вдруг все-то сорвалось. Догнало. Его больше нет. Машина на аварийке. Идешь в никуда. Вспоминаешь.

-Это не твоя война! Зачем тебе туда?
-Глупая, чужих войн не бывает.
-Круто! Каких-то два года в Индии и ты философ. Это не твоя война!

Его ранили где-то в районе Славянска. Я не знаю где. Я не знаю куда. Я не знаю чем. Я не знаю кто. Он позвонил несколько дней спустя и сказал, что ранен и "кажется меня не спасут уже". Гениальный хирург не дал угаснуть сотням жизней, но ему самому с врачом повезло меньше, чем его пациентам.

Никто не узнавал, что случилось. Просто приехали, увезли, похоронили.  Всё.

- И вот стоишь на набережной. Дождь, слезы и злость.

Когда он сказал, что поедет на Украину так, что было очевидно: никто не сможет его остановить. Его вообще невозможно было ни понять, ни остановить. Мы и не пытались. Он никогда не говорил о политике,  молчал, когда спорили мы. А когда уехал в Индию, то ему, казалось, вообще было плевать  на то, что происходит с этим миром. И тут вдруг он в Москве и завтра улетает на войну, чужую войну, которая зачем-то стала его.

Он ехал не воевать против фашистов, не бороться за единую Украину, он не называл никого карателями, колорадами, террористами и ублюдками. У него там не было врагов и не было друзей. Были просто люди, которым было больно, которые сражаются за то, во что верят и которых убивают. Он решил ехать их спасать. Свободный странник


-Ты давно не оперировал, ты же уже не хирург                                                                    
-Но я врач, и там не только хирурги нужны. Даже не пытайтесь меня переубедить

Твой мозг четко понимает, что это был его выбор, он знал на что шел. У него вообще было весьма странное отношение к смерти. Он верил, что это переход из одного состояния в другое и никогда ее не боялся.  Но за жизнь сына сражался отчаянно несколько лет:«Если там не страшно, не значит, что не надо изо всех держаться за этот мир» Но сам за этот мир решил не держаться. Почему так вдруг? Мы так и не поняли.

В этом мерзкой ситуации, когда один народ ненавидит другой, когда близкие по крови люди уничтожают  друг друга и морально и   физически, он поехал не воевать, а помогать. И единственное желание, возникающее от осознания,  что его больше нет - крикнуть. Крикнуть: Остановитесь! Хватить ! Хватит уничтожать и убивать! Как же вы с этим потом жить сможете" И как  смогу жить с тем, что его отпустила?

Каждые 5 лет он резко менял образ своей жизнь, делал крутой разворот, и мчал в другую сторону, беспощадно вычеркивая и выжигая все, что было до этого, оставляя в своей жизни только немногих, самых близких. Врач, муж, странник, кажется, самый заботлилый в мире папа, сбежавший в горы в Индию, почти отшельник. У него новый разворот, и туда он решил никого не брать. Пошел один.